Похоронка на отца приходила дважды

Deti voyni

Много ли может помнить о войне человек, которого она застала в возрасте 4-х лет? Оказывается, да. Пережившей оккупацию Елизавете Дмитриевне Ксенофонтовой (в девичестве – Кошелевой) события тех грозных лет врезались в память рядом ярких эпизодов.

Один из них — поход всей семьёй фотографироваться перед самой отправкой отца на фронт. Родители и трое детей: шестилетняя Вера, Лиза и двухлетний Коля. Все в лучших своих нарядах.У отца непривычный вид – бритая налысо голова с белой, еще не успевшей загореть, кожей.

Таким она его и запомнила. С войны отец не вернулся. Других его изображений в семье не осталось – все фотографии сгорели в разбомбленном доме. Да и эта чудом сохранилась у родственников в Краснодарском крае, куда мама Елизаветы Дмитриевны отправила одну из копий.

Следующий эпизод – вокзал. Открытые товарные вагоны, в них много мужчин, среди них – отец. Его пропускают вперед, он – единственный, кого провожает большое семейство: молодая жена с тремя маленькими детьми. Отец, оперевшись на деревянную перекладину, вглядывается в дорогие ему лица. Фуражка в руке, ею он и махал родным, пока эшелон удалялся.

Каким пустым показался маленькой Лизе их дом по возвращении! Давно приученный к горшку младший брат на пороге комнаты вдруг наделал в штанишки своего нарядного матросского костюмчика. Увидев это, бабушка, мать отца, разрыдалась. Дурной знак, убьют сына! За войну она получит на него целых две похоронки. Надеялась, что, ошибившись раз, военная канцелярия напутала и в другой. Единственного сына Дмитрия бабушка ждала до конца своей жизни.

А вскоре война пришла и в Амвросьевку, небольшой украинский город, где жили Кошелевы. Туда, в свое время семья была сослана из Краснодарского края.

— Сослали как раскулаченных, — поясняет Елизавета Дмитриевна. – А какие они были кулаки?! Работать просто умели, не ленились. Вот и дом в Амвросьевке, большой, красивый, мой дед с бабушкой, сыном и невесткой своими руками построили.

Его и еще несколько добротных усадеб и облюбовал себе офицерский состав вступивших в город частей неприятеля. В каком-то смысле Амвросьевке повезло: здесь разместились авиаторы – военная интеллигенция, образованные, чистоплотные. Не было ни зверств, ни карательных операций, а может, маленькая Лиза об этом просто не знала. На оккупированной земле немцы вели себя по-хозяйски.

— Взяли себе зал и спальню, прорубили отдельный вход, а нам оставили кухню и прихожую. У соседей всех кур и свиней порубили, поели, наших почему-то не трогали, — рассказывает Елизавета Дмитриевна. — Любили жареные семечки, называли их «русский шоколад», заставляли мою матушку, Софью Ивановну, жарить их на жаровне. А еще печь блины. У нее они лучше получались, чем у их повара. В нашей летней кухне убрали плиту, установили свой чан, сделали походную кухню, повар готовил, и в наш двор ходили солдаты с котелками. Когда на фронте было затишье, они заходили на нашу половину, практиковаться в русском. А еще они отбирали у бабушки вязанки с луком и чесноком, чтобы отправить их посылкой в Германию.

Бабушка, замахивающаяся на немца клюкой, — еще одна картинка из военного детства Лизы. Лук старушка отдавать не хотела, ругалась, вообще была не из пугливых. Делала замечания, когда постояльцы справляли нужду с крыльца. Далеко отходить по ночам от дома немцы боялись. Из страха перед партизанами они вырубили в городе все сады.

— Немец, что у бабушки лук отбирал, угрожал сжечь наш дом, — продолжает Елизавета Дмитриевна. Так и случилось. Наши стали наступать, участились бомбёжки, дедушка на ночь увозил семью в деревню. Возвращаемся как-то, а дома нет — головешки догорают. Дом деревянный был, а вот фундамент — каменный. Слава Богу, сохранился просторный, выше человеческого роста, погреб, вырытый под кухней и прихожей. Сделали там деревянные нары, две буржуйки поставили. Сами там поселились и соседей, таких же, как мы, погорельцев, приютили.

Погреб стал их домом на несколько лет, пока, уже в мирное время, на старом фундаменте не выстроили новый дом, кирпичный. Мама производила замес, дети «наталкивали» его в формы. Затем все сушилось на солнце.

Мама была на все руки мастер. Особенно хорошо у нее получалось «мазать» (штукатурить) стены. Соседи звали помочь и сами приходили на помощь. Без них, особенно мужчин, построить дом не получилось бы.

Носить было нечего, все сгорело. Мама сшила им с сестрой юбки из немецких палаток.

— Ткань была жёсткая, они колоколм вокруг нас стояли, — смеясь, рассказывает Елизавета Дмитриевна. — Обуви тоже не было, мать шила бурки. Прострачивала вату с сукном, а из тонких камер машин делала галоши. Вся Украина так ходила. А когда начались занятия в школе, тетрадями служили мешки из под цемента.

Когда объявили победу, все в Амбросьевке ликовали, выбежали на улицу, радовались, плясали и пели. Мы тоже радовались за тех, к кому отцы вернулись. Только бабушка плакала. И это — еще один горький эпизод, запавший в детскую память.

— Наш отец на фронте погиб, мы отцовской заботы не знали, но благодаря нашей матушке, выросли без зависти, — говорит Елизавета Дмитриевна. — Все необходимое у нас было, сильно не голодали. Мама работала в питомнике по выращиванию саженцев. Между рядами там было 3 метра, и нам разрешалось на этой земле разбивать огороды. Выращивали свои овощи. У нас, детей, были маленькие тяпочки. Все работали, даже Коля. К труду мы были приучены с малолетства.

Софья Ивановна Кошелева, мама Елизаветы Дмитриевны, прожила 94 с половиной года – за себя и погибшего мужа. Замуж больше не вышла, хоть к ней сватались и не раз, ведь была она не только работящей, но ладной и красивой. Посвятила себя самому дорогому — детям, считала это своим святым долгом перед памятью мужа.